Прочитанное

Никогда особо не любил научную фантастику и считал ее самым несерьезным и слабым жанром. В детстве, правда, читал, потому что у фантастических книг были самые дерзкие обложки — пестрые и ядовитые. Однако писателей, способных интересно и увлекательно рассказывать в этом жанре, мало. У большинства начало фантастической повести, как правило, несет неловкое грубое чувство неприкрыто халтурного выдумывания. Всегда было тяжело через него переступить, и интерес пропадал. А если встречались звездолет, 2189 год, бластеры — становилось просто вселенски скучно в этом вакууме. К чему я повторяюсь? С пещерным удовольствием почитал Азимова: научный детектив «Дуновенье Смерти» (еще не фантастика), дополненный парой легких детективных рассказов, и фантастические рассказы «Космические течения», «Профессия» и «Ловушка для простаков». Написано просто, грубо, но увлекательно.


Я ожидал намного более пространных описаний родной страны в «Русских путешествиях» Альгаротти. Название несколько обманчиво, хотя итальянец и доехал до Петербурга. В первых главах этой небольшой книжечки он увлеченно описывает особенности северной морской торговли и плавания по Балтике, потом чуть-чуть касается Петербурга — постоянно через призму Петра и его военных успехов — и далее все главы до конца рассуждает о Каспийском море и торговле с Персией и Индией по нему. Пустовато.


Прочитал первый том «Истории халифата» Большакова. Может показаться, что ислам — совершенно чумовая религия, этакий иудаизм, насквозь пропитанный жестокостью, но не стоит доверять ограниченности этого поспешного суждения. Опасным заблуждением было бы считать, что остальные религии не таковы. Написана книга интересна и увлекательно. Рассказ об арабском мире тут, конечно, не в меру подробнее, чем в известной студентам-историкам многотомной «Истории Востока».


В последних полетах дочитал «Мою жизнь» Троцкого. Увлекательнейшая и живая книга. Я всегда считал, что в нормальной стране из такого, как он, вышел бы толковый малый. Книга, пусть и автобиографическая, подтверждала мое мнение. Поносило его по миру, конечно. Правда, непонятно, на что же он жил в Европе и Америке. Он получал гонорары за книги и статьи, но в целом о деньгах Троцкий не распространяется.

Встречается у Троцкого и горячая революционная шиза, если грубо выразиться.

В описании советской действительности он, конечно, опускает много нелицеприятного, сосредоточившись преимущественно на жаркой критике Сталина и его аппаратчиков. Что можно понять.

Повествование не избегает кривизны революционного языка. Все эти либеральные журналисты, мелкобуржуазные семьи и прочие громоздкие ярлыки попадаются тут и там. В детстве, когда я слышал о мелкобуржуазной семье, я представлял упитанных лилипутов, шныряющих по кухне и способных пройти под столом пешком. Хотя что я говорю — в детстве? Я неизбежно представляю эту живую ассоциацию до сих пор. Слово буржуазный одно из самых мерзких слов. Утащенное за пределы своего научного значения оно все равно остается непонятно широкой публике и употребляется, пусть и реже в наше время, но по-прежнему неверно. Впрочем и в книгах оно падает на читателя, как шестнадцатитонная гиря. В политическом контексте буржуазный грамотно будет перевести на русский язык как гражданский, а в политэкономическом контексте тяжелый термин буржуазия предстанет элегантным средним классом. Если вы таким образом будете мысленно искоренять кривоязычие в книгах, то вас более не смутят ни буржуазная семья, ни обстановка буржуазного дома, ни даже костюм, сшитый по буржуазной моде.

А у Троцкого есть и талантливое словоблудие. Например, «злые бесхвостые обезьяны, именуемые людьми» могут искупить буружуазную реакцию.

Почитал

В морозные венгерские вечера вместо прогулок — читал. Прежде всего прочел «Обыкновенную историю» Гончарова. Остался ей предоволен. Кажется, Петр Авдуев один из первых ироничных героев в изможденной надрывами русской литературе. До чего ж толковый дядька.

В «Опасных приключениях Мигеля Литтина в Чили» Маркес литературно пересказывает поездку обратно на родину высланного из страны чилийского режиссера. Едет он с фальшивыми документами, чтобы снять документальный фильм, разоблачающий режим Пиночета. В оригинальном названии приключения не опасные, и в книге никакого напряжения нет. Да, потрясся режиссер от страха на проверках паспорта, удирал, меняя такси, от агентов безопасности и тайком навестил родных. Идея классовой борьбы, конечно, портит весь репортаж. Как начнет он заливать про шахтеров, про бедняков, про трудящихся — чистая пионерщина. Да, Пиночет — кровавый диктатор, но упиваться добрым дедушкой Альенде, беспомощным старпером, похерившим экономику страны, и полагать, что если бы Чили стала второй Кубой, то она сильно бы отличалась от той диктатуры, которую с отвращением описывает Литтин, — беспощадно губительная наивность. Вдобавок Литтин относится к тому классу убежденных леваков, которым противно даже прилично одеваться. Когда его для конспирации одели в дорогой костюм, побрили и причесали, его стало воротить от нового буржуазного образа. Я как-то раз сидел в аэропорту с похожими противниками буржуазной моды. Ребята были одеты в какие-то экологически левые обноски и пахли… органикой.

Наконец, уже в Москве прочел «Гобсека» Бальзака. Это короткая история о старике-ростовщике, почему-то рекомендованная школьникам. Мне посоветовали прочесть ее как нравоучительную. Я же увидел в ней неплохие сценарии сложных деловых переговоров.

«Дневник» Нагибина

Дочитал в полетах «Дневник» Нагибина. При том, что мастерство писателя у него не отнять, и слог бесконечно вдохновляет, и наблюдения остры и резки, и жизнь вырисовывается правдивая, его личность, последовательно открываясь, вызывала у меня некоторое гадливое отторжение. После историй о том, как писатель хотел раздавить зайца или разбивал уткам головы об лодку, я видел в нем затаенного психопата. Вдобавок он, как и все его ровесники, пораженный советской стерилизованной моралью, сдавлен ей до противоречивого злобного глумления над телесными радостями, которых вроде и хочется, но нельзя, ибо гнусно. В чем он с горечью признается, но поделать ничего с собой не может.

Но как литература — это изумительно.

Пушкинская зима

Вчера подобрал для кузины книжонку со стихотворениями Пушкина о зиме. Она прочитала ее до конца. Затем я вернул кузину к «Зимнему утру», которое она отметила как понравившееся больше всего, и попробовал разобрать его с ней, найти в строчках характер и историю. Стихотворение достается младшеклассникам в зазубривание благодаря искусному описанию природы, заключенному в этих пяти шестистишьях. Однако, хотя все трогательное в стихотворении увязано с природой, она лишь густой и топкий фон для сюжета, на который не сразу обратишь внимания.

Встал утром человек с постели и подошел к окну: там все белым бело, подморозило и ярко светит солнце — как чудесно! Он оборачивается от окна и наблюдает спящую даму. Вчера под вечер дама была не в настроении, и время тянулось невыносимо тоскливо. Сегодня, пока еще светло, можно поехать на санях вдоль леса, через поля, до берега — и обратно. Там, кажется, так чудно и свежо сейчас.

Кузина по наитию уходила в прямодушное радостное чтение каждой строчки. Я осадил ее допустимую, но легкомысленную радость, отметив, что «Зимнее утро» мы поймем лучше, если посмотрим, что Пушкин написал днем ранее — «Зима. Что делать нам в деревне?..» И особенно строки «По капле, медленно глотаю скуки яд» и «Тоска! Так день за днем идет в уединенье!»

Так вот сидишь ты в забытом уголке, днем, если погода позволит, гуляешь, ездишь на охоту или катишься на санях, а как стемнеет — что зимой почти сразу — так и томишься в ожидании следующего дня или заезжего гостя. А лучше девицы! Нет! — дайте двух, мечтает поэт. Да только это фантазии, а попадется, гляди, дама неразговорчивая или вообще с дурным нравом. Так и того гаже.

Но, впрочем, я ничуть не сомневаюсь, что добродушие Пушкина не сломлено унынием и приподнятый дух стиха, несомненно, полон радостной надежды.


Мне же из зимних сюжетов у Пушкина больше всего нравятся «Бесы» — стихотворение живое, трезвое и резкое, как наждачная метель в лицо.

Мертвые души

С жадностью проглотил «Мертвых душ». Перечитал их, наверное, в четвертый раз. Прежде я не обращал внимания на описания ритуалов дачи взяток и прочих чиновничьих лукавств. Я будто упускал эти строки — вероятно, по непониманию.

Я задумался: читая и разбирая произведение в школе, дети, скорее, замечают гротескные, комические выпуклости персонажей: скупец, нахал, неотеса. Но им еще, как правило, недостает опыта, чтобы в полной мере оценить детали выписанных характеров. Я сам не догадывался, что есть неприятного и отрицательного во многих действующих лицах. Согласие с их обличением проходило лишь по настойчивости учителей. Вероятно, по этой же причине раннее знакомство с гоголевскими персонажами не препятствует многим юным читателям вырастать в подобных же.


По «Мертвым душам» я писал выпускное сочинение в школе. Оно, наверняка, было корявое и пошлое, поэтому высокой оценки не снискало. Хотя я всегда получал в школе за сочинения 4 / 3. Так у нас повелось, что оценки были всегда одинаковые. Я получал назад тетрадь, в которой не было никаких помарок или заметок и всегда стояла та же оценка — что бы там ни было написано. Я пробовал писать сам, пробовал ради эксперимента списывать подчистую готовое сочинение — все одно. Наша учительница ставила оценку по первому впечатлению и потом неотступно придерживалась ее в течение двух лет.

Я, конечно, толком не умел писать сочинения. Они неожиданно обрушились на нас в школе. Никогда их не писали, никто не учил, что это и как делается, да только в один день задали их писать и все тут. Долгое время мне казалось, что это одно из самых бесполезных занятий, результат которого предсказуем, но необъясним.

10 июля 2015

Завел А. в интеллектуальный бурелом и злорадно раскрыл ему, что Ивлин Во — не женщина. А. же безрассудно употребил в беседе имя Роман Концедалов. Я думал, он затеял со мной шутить, и потому резко ответил ему Ефимом Нурощевым. А оказалось, что его Роман — настоящий.

Недавно развлекался тем, что заставлял компьютер проговаривать разные глупые тексты. Тетка компьютерная говорит куце и завораживающе похабно — очень похоже на речь современных обывателей.

Сегодня купили ракетки для бадминтона и волан. Играли с кузиной во дворе до вечера. Чтобы привнести остроты нашему небрежному маханию ракетками, я предложил, чтобы проигравший беспрекословно передал победителю 99 зайцев.


Говорил Гавриил: «Посмотрите на горилл!»
А гориллы Гавриилу улыбались очень мило.

Житейское

Пока наконец не пошли дажщщщи и не стало чуть легче дышать, я всю неделю помирал от аллергии. Болели глаза, нос, все время хотелось уснуть-отключиться. Выглядел я примерно так.


Walton Ford. Jack on his deathbed.

В ночь на 9 мая приснилось, будто я и Роберт Дауни джуниор сидим на деревянных скамейках в переполненном зале ожидания какой-то станции. Помимо прочего сказанного, забытого мной, он восхвалял «Vertigo» Хичкока, особенно сцену на пикнике у обсерватории. На следующий день я пересмотрел фильм и к разочарованию обнаружил, что такой сцены там нет.


Вы, кстати, читали «Алые паруса»? Я всегда знал сюжет, но чутье заботливо отталкивало меня от историй про розовое и принцев. Недавно я где-то подслушал о писательском даре Грина, и мне стало неуютно, что я его никогда не читал. На этой неделе я взялся за повесть, но смог вынести лишь одну главу. Я дважды подступал к тексту. Мне казалось, я принужден глотать сухие куски картона. По-моему, меня даже начало тошнить. Я плюнул на эти «паруса», но объективности ради попробовал прочитать еще один маленький рассказик. Он меня окончательно раздавил: рассказ оказался даже гаже повести. Я поставил книжку обратно на полку с мыслью, что Грин — это самый кривоязыкий автор, который мне попадался.


Вчера не отрываясь отсмотрел документальный мини-сериал «The Jinx» о мультимиллионере Роберте Дерсте. В 1982 г. у него странным образом пропала жена. Он дал кучу разных противоречивых показаний, оказавшихся потом ложными, но расследование не дало никаких результатов. Потом он подозревался в том, что застрелил свою знакомую, которая могла знать о том, что случилось с женой, но дело тоже никуда не пошло. После этого он скрывался от прессы в Техасе, выдавая себя за немую женщину. Но вскоре его арестовали за убийство соседа, которого он разрезал пилой на несколько частей, сложил в мусорные мешки и выбросил в Мексиканский залив. Суд присяжных оправдал его, а распиливание тела на куски признали самообороной. Попутно с хроникой и воспроизведением всех этих событий ныне старичок Роберт Дерст дает интервью и рассказывает о своей жизни. Прокуроры и полицейские в фильме сетуют, что они не смогли найти никаких доказательств его вины. Леденящий момент сериала, когда в конце интервью Роберт идет в туалет и, забыв, что микрофон на нем все еще включен, разговаривает сам с собой и признается, что он убил всех этих людей. Фильм показали этой весной, после чего Дерсту предъявили новые обвинения. Спал я после этого сериала непросто.

Дневник Суворина

Прошлой ночью взялся читать дневник Суворина и не мог оторваться до пяти утра. Этой ночью закончил. Меня увлекли сперва сплетни про любовниц видных деятелей и всякие подобные штучки. Однако быстро заметно увеличилось число записей о правительстве и внутренней политики. Его заметки о политической и общественной жизни даже бессмысленно цитировать: там почти каждый эпизод — проекция текущего времени. И неумная самодержавная власть, и «грабители и воры» в правительстве, и придворные аферисты, и хапуги великие князья (покупают, например, старый корабль за 8 миллионов, а списывают из казны 10). Бурное предреволюционное брожение и всеобщее презрение к власти и чиновничеству со стороны и рабочих, и студенчества, и интеллигенции, и либерального дворянства.

Необразованный читатель тут может обнаружить особый путь России, ибо всегда так было и ничего не меняется. Но более грамотный и рассудительный найдет лишь подтверждение тому факту, что общественное развитие у нас отстает лет на 100–150, застряв на переходе к демократическим институтам буржуазного государства. Оттого и вертимся с теми же измученными декорациями и приевшимися лицедеями.

Не читал, но одобряю

Довлатова я никогда специально не читал, но постоянно слышал о нем в восторженных пересказах других. Однажды в книжном магазине я из любопытства открыл его томик и сразу влип в строку: «В ОВИРе эта сука мне и говорит». Я захлопнул книгу и дальше не читал. Все остальное было уже не важно. Мне было достаточно этого краткого откровения, дабы в миг прочувствовать, что прекраснее и разительнее этих строк написать невозможно. Гений же!

Житейское

Жизнь — как рулон туалетной бумаги. Вначале мягкий и бесконечный. Потом все грубее, плотнее; каждый виток, как года, отмытывается всё быстрее предыдущего, пока от картонной кочерыжки не отдирается последний жалкий обрывок.

Кажется, две мои самые обременительные технические неполадки удачно разрешились на этой неделе. Во-первых, у меня отказала очередная зарядка для компьютера. Не рвалась, не горела, подозрительно перестала заряжать и тихо уснула. Причем её я покупал совсем недавно взамен оригинальной, вконец истасканной и изодранной. Пришлось менять ещё раз, хотя и неприятно каждые три месяца по сто евро выкидывать на проводок. Во-вторых, наконец починили кран в ванной. Его недержание воды в течение — стыдно признаться! — четырех лет лечили четыре разных сантехника, но каждый раз, спустя некоторое время после их визита капанье начиналось снова. Теперь кран обзавелся совершенно новыми деталями, и все стало на свои места.

В школьном возрасте видел в какой-то дешевой молодежной газете фотографию бородатого человека в очках, похожего на молодого Макаревича, только веселее и моднее. Больше лоска в нем было. Его обнимали всякие девицы, а внизу была подпись — известный порнорежиссер. С тех пор я сомневаюсь…

Вообще всегда мечтал снять кино. Жанр перманентного экзистенциального кошмара, конечно, самый теребящий, но вначале я был согласен пойти по простому пути и снять черно-белую драму по какой-нибудь античной трагедии. Всё происходило бы на одном месте. Актеры могли быть лишь в простынях. Мы даже в «Детский мир» ходили с другом — меч для кульминационной сцены выбирали. Но они там все маленькие были или надувные. Зритель сразу раскусил бы. Поэтому съёмки отложили. Были и другие идеи, но многие к ним оказались не готовы.

— Не бойся, мы тебя загримируем. Пурпурные тени, рваные колготки, красная помада. Конечно, я один не справлюсь, мне придется нанять костюмера. Но на что не пойдёшь в погоне за фетишем.

Ещё тут узнал, что оказывается предпочтение в сказках тоже многое говорит о личности. Литературное противостояние Андерсена и братьев Гримм сравнивают с парой Толстой-Достоевский. Вот вы за кого?

Три поросёнка

За последнее время мне пришлось объяснять (и даже доказывать!) нескольким разным взрослым людям, что «Три поросёнка» — это английская сказка. И что к тому же их весёлая песенка заимствована и переведена. Но у всех почему-то было закоренелое представление, что Россия — родина поросят. Такую броню невежества, скажу я вам, пробить тяжелее всего.

3 февраля 2012

У нас в школе иногда случались весьма беспомощные уроки мировой культуры. На одном из них учительница спросила о наших предпочтениях, проще говоря, что нам нравилось больше и почему: кино или театр. Первый неудержимо восторженный выкрик был, конечно, за кино. Потом, правда, вышел румяный ученик с нужным ответом и, стоя перед классом, но не переставая поглядывать в лицо покачивающей головой тётечке, восторженно ублажал её сахарным рассказом об актёрах на сцене и ценном моменте живой театральной игры.

Если найти общие моменты, по которым эти два искусства можно сравнивать, то при большей доле уважения к театру мой окончательный выбор остался бы всё-таки за кино. Хотя и там, и там случаются отвратительные работы и досадные разочарования, театру сложнее убедить меня в происходящем. Я не люблю репетиций и излишней эксплуатации моего воображения. Меня крайне беспокоит, что со сцены кричат. Я не могу избавиться от ощущения искусственности и постановочности всей сцены. Особенно когда нарочито громко шепчут. Я непременно обращаю внимание на неживые образы, застывшие в развороченном времени реакции и действа. Я близко чувствую ненастоящее, и это сомнение меня никак не отпускает. Кино же позволяет максимально замкнуть историю в себе, оставив меня невидимым созерцателем, как при чтении книги. В кино можно не кричать и вести себя по-живому: естественно и интимно. Главное — в кино можно переснять неудачный дубль, убрать все заусенцы и помехи и таким образом вывести театральную игру на высший уровень исполнения для зрителя. Поэтому технически я всегда воспринимал кино как идеальный театр, вместе с тем высокомерно признавая его всё же плебейским искусством.

Поскольку выше я уже ввёл этот ориентир вовлечённости, то добавлю, что отпустить воображение и дать ему полную волю я могу лишь при чтении. Да, пожалуй, главное соперничество у меня бы вышло между кинематографом и литературой. Хотя соперничество, наверное, слишком жестокое слово. Это два круговорота эстетических удовольствий, попеременно утягивающих меня к себе. Они оба обладают недостающими друг другу преимуществами, которые в сумме обогащают результаты каких-то моих внутренних поисков. При этом делиться переживаниями о прочтенных книгах мне намного тяжелее и волнительнее, нежели впечатлениями от фильмов. Литературные открытия получаются слишком сокровенными и личными, чтобы решиться обсуждать их с кем-нибудь. Я даже неохотно выдаю, что я читаю в настоящий момент, будто этот секрет может выдать меня всего с головой.

XIX век

Перечитываю «Преступление и наказание». Только теперь больше обращаю внимание на разные вторичные детали. Помните, там в самом начале приходит Раскольникову письмо от матери, где она среди новостей сообщает о женихе его сестры и скорой их поездке в столицу. Петр Петрович Лужин, жених, приехавший раньше, навещает студента и застаёт его в бреду после убийства вдовы. Полагая сначала, что Раскольников не знает, кто он такой, Лужин вспоминает письмо:

— Я предполагал и рассчитывал, — замямлил он, — что письмо, пущенное уже с лишком десять дней, даже чуть ли не две недели…

Отправленое 10-14 дней назад письмо получено Раскольниковым перед убийством, да ещё и не сразу его принесла служанка. Прибавив к дню убийства пять дней больного бреда, получается, 6 дней назад. То есть дошло оно менее чем за неделю. А живут мать с сестрой в глубокой провинции: «в телеге, рогожею крытой, <…> девяносто верст» до железной дороги, а оттуда до Петербурга ещё «верст тысячу».

Менее чем за неделю. Всякий раз, когда я сокрушаюсь безобразной инфраструктурой в современной России, то часто бросаю замечание, что у нас скорости XIX в. Теперь понимаю, что я, пожалуй, был слишком поверхностен в своих оценках. XIX в. нас уделывает только так.