Сергей Клисунов

Hornby A. S. Oxford Progressive English for Adult Learners.

Предыдущие два Новых года вышли настолько паршивыми и разочаровывающими, что от последнего праздника я уже не ждал ровным счётом ничего. Он прошёл обессиленно и незаметно. Но кажется, что дальше будет чуть легче.

За годы обновляется всё тело и даже что-то внутри. Порой одолевает мысль, что прежде в тебе жили совершенно другие люди, оставшиеся в своём времени. Несколько лет назад я легковерно полагал, что у меня начинается новая жизнь (что за пошлость!). И, наверное, эти весёлые надежды меня тогда всерьёз увлекали и подстёгивали. Однако вскоре оказалось, что, оставив всё позади, я послушно закрыл за собой дверь и остался в чёрном вакууме: без света, без смысла, без чувств — без ничего. Впрочем, долго сидя в глухой темноте и заново изучая на ощупь знакомые вещи, незаметно позволяешь себе рассуждать, а было ли что-нибудь раньше? Возможно, отвлекающее определённостью завтрашнего дня расписание скрывало за выстроенным режимом недополученный смысл бытия?

Я не скажу, что меня всё угнетает. Нет, я просто не могу найти ни одной простой человеческой радости или идиотской потехи, ради которой стоило бы по-настоящему жить. Порожнее существование — это пережёвывание месяцев. Даже не поступь времени (если время идёт, то в моём случае оно ступает медвежьими лапами: медленно и тяжело). При этом пристыжающее беспокойство, что я теряю каждый драгоценный день, никуда не исчезает. Единственное решение — это убегать от одиночества и лени. Иногда в полусне я вижу себя в поезде. За окном уже темно, в мягко покачивающемся вагоне горит тёплый свет. Много людей — толкаются, разговаривают, стоят у своих полок и улыбаются соседям. Поезд едет несколько дней. Наверное, на восток. Куда ещё можно ехать несколько дней? В дрёме я наблюдаю за всем происходящим из угла нижней полки, но у меня нет сил — или я не решаюсь — выйти и заговорить с людьми. Однако мне приятно осознавать, что я куда-то еду.

Порой ночью, вжимаясь всем телом в кровать, я чувствую, что в груди у меня будто скомкана бумага, на которой написано, что делать. Одно точно: если я не спасусь и не начну в скором времени движение, то мне придётся проходить всю эволюцию с самого начала.

Всех так закружила неожиданная декабрьская оттепель и всеобщее воодушевление, что даже стыдно и неуместно писать жалостливые посты про свой больной нос, рассказывать, что нового съел и какие мультики посмотрел, писать про то, как с утра выгонял глупого голубя с балкона, и уж тем более всякие весёлые журнальчики показывать. Прикрывшись этими бурными настроениями, я, пожалуй, напишу ещё немного о своих взглядах.

Ещё перед 4 декабря я писал, что, к сожалению, голосовать все будут против, а не за, потому что нет какого-то иного позитивного выбора. Для многих такая безысходность рождает бессмысленность каких-либо перемен и понятное смирение (а что, с ворами хотя бы весело: у них цыгане с гитарами и медведи пляшут). С кем тогда? Что делать? — пугается уставший гражданин. Однако, возможно, не стоит нетерпеливо рыскать в поиске суперфигур, которые возьмут на себя вашу волю.

Да, конечно, было бы замечательно обладать лидером, символизирующим принципы современного цивилизованного общества. Чтобы это стремление и эта идея скрепляли его всего, как огромный болт, вкрученный от головы до пят. И мне бы самому хотелось, чтобы появилась благородная, честная, сильная и уверенная фигура масштаба Ли Куан Ю. Ну или Рузвельта, на худой конец: чтобы все в едином порыве бросились прокладывать дороги. Однако не стоит приуменьшать свои собственные силы и полагать, что кто-то решит разом все проблемы. Когда верхи не могут, а низы не хотят, самое время взяться среднему классу за дело. Я повторюсь, но я верю, что у нас ещё много добрых, умных и порядочных людей, каждый из которых может совершить многое ради одной единственной простой цели: сделать Россию нормальной страной. Открытой и прозрачной, без бесстыдной коррупции, без нездоровой мании величия и полубандитского пижонства.

P.S. Вообще печально, что последним человеком, который уж наверняка знал, что хочет сделать со страной, был Сталин. И он перекроил и перекромсал её всю под свою идею. Так что когда после него пришёл черед господства посредственностей, никто из них точно не понимал, что делать дальше, и продолжал неловко катиться по лицемерной инерции. А прочим предстояло лишь покорно ожидать, пока очередной вождь до смерти наиграется с племенем. После него осталась перекорёженная измученная нищая страна без городов и инфраструктуры, оторванная и изолированная ото всего мира, с людьми, в большинстве своём не приспособленными к нормальной жизни. И какие бы попытки не предпринимались, никто не смог пока одолеть это тяжкое наследство. При этом, конечно же, существуют особы, гордящиеся непостижимостью своей дремучести. Да и вообще «quand la populace se mêle de raisonner, tout est perdu». Но я уверен, здравый смысл должен когда-нибудь прорваться через эту серость.

Однажды в самолёте я несколько часов просидел рядом с дурно пахнущим человеком. А ещё прежде в троллейбусе за мной сидели какие-то косматые подростки с убийственным запахом. А ещё… Немытые потеющие граждане не чувствуют собственного запаха, беззаботно свыкаясь с ним и не осознавая невыносимости своих ароматов для окружающих. Нужно обладать определённой стойкостью и беспристрастностью, чтобы не делить грязь на свою и чужую. Не попадайтесь в ловушку избалованного снисхождения к себе. Ваша грязь такая же, как и у других. Мойте шею и уши, даже если вам кажется, что они чистые. И как бы вы это не скрывали, помните, что воротнички рубашек всегда сдадут вас с головой.

Завтра собираюсь в первый раз принять участие в голосовании, называемом у нас выборами. Причём до последнего не думал, что пойду, и возможно, в настоящее время это наименее действенное участие. Всё запаршивело до печальной ситуации: никто никого не хочет, но все знают, кого точно не хотят. Кого спрашивал и кого читал, идут голосовать против. Потому что за — не за кого.

Бонус: о судьбах мира
(из старой переписки)

Все умные, видимо, уже давно уехали. Ну или продолжают уезжать. И кушают гусей на пляже. Я неумный. Я писал. Поэтому я всё ещё продолжаю уезжать.

Я ещё года два-три назад противился мысли уехать навсегда из России. Теперь мне не по себе здесь всё больше и больше. Это нехорошие мысли, наверное. Я критично всегда настроен был, но раньше думал, что это можно изменить. Теперь мне всё чаще кажется, что это взорвётся само. И не цветы взойдут потом.

Самое главное сейчас, мне кажется, это сохранить русский язык, потому что больше ничего эту 1/6 никогда и не объединяло.

Теперь помешанным не льют на голову холодную воду и не надевают на них горячечных рубах; их содержат по-человечески и даже, как пишут в газетах, устраивают для них спектакли и балы.

Антон Чехов. Палата № 6.

Оливер Сакс описал в своих работах столько всевозможных расстройств и неврозов, такое количество разнообразных медицинских историй, которые представляются совершенно невероятными в нашем культурном пространстве. Часто его рассказы начинаются словами «в такую-то больницу обратился пациент N, и доктор, решив, что это интересный случай, позвонил мне». Причём расстройства, как правило, очень деликатные и тонкие, оттого и сложные, и представляющие интерес для нейропсихологии. А все действия Сакса исполнены такой любовью и таким уважением к пациенту, которые я не встречал со времён Айболита и операции по пришиванию ножек незадачливому зайцу, попавшему под трамвай.

Всякий раз, как сажусь почитать, мне тотчас же невольно представляется, что человек с любым из описанных отклонений, обратившийся в отечественную поликлинику, получит весьма скудную поддержку. Беспокойный туретик вообще может быть сам обматерён медперсоналом, и уж точно мало кто побежит звонить или писать серьёзным учёным из-за странных реакций пациента — больной же, что взять-то. И если обратят внимание, то почему-то не верится, что помогут и вылечат, а не изолируют и не покалечат ещё больше.

Труднее всего начать и остановиться. И это не беспомощный до отвращения вывод тёток, вообразивших себя знатоками жизни после пары статей из дешёвых кухонных журналов. Нет, это — если угодно — физика. Больше всего усилий и энергии уходит на то, чтобы тронуться с места, найти в себе смелости и уверенности оторваться, а также остановиться в правильный момент. Пожалуй, это два наиболее важных и травмоопасных процесса в жизни.

Экзотика далёких тропических стран — это довольные британские полковники в белых штанах и с первой сединой на висках, сидящие на дощатых верандах своих домов в окружении высоких пальм и в тени гигантских листьев зеленее самой зелёнки. Бамбуковая мебель, кроткое улыбчивое местное население в цветных тканях несёт фрукты, свежих блестящих рыбин и прочие всевозможные явства — сытое неспешное течение времени под постоянное томление дождя в воздухе.

При пристальном взгляде подобные картины мудрого изобилия начинали казаться мне излишне лубковыми и полусказочными. Поэтому, с другой стороны, меня не покидали вспышки сюжетов бесчувственной апатии, полного отрешения от жизни и стеклянной опиумной безразличности.

— Что ты делаешь в Таиланде?

— Не знаю.

— Как не знаешь?

Я не знаю, что я делаю в Таиланде и как сюда попал. Я просто купил билет и прилетел. Конечно, у меня было припасено полезное оправдание в виде поиска хорошего места для зимовки, но даже сам я боялся его очевидной хрупкости из-за несвойственной мне бытовой прозорливости. Но честный и моментальный ответ на простой вопрос разоблачил меня без лишних усилий. Я не сразу осознал свой перелет в несколько тысяч километров и не чувствую, что и где я делаю сейчас. Каждый раз стоя под душем, я пытаюсь собрать себя и понять, нужно ли мне цельное оправдание для моего мотания по свету.

Я веду полуночный образ жизни. Засыпаю под утро и редко выхожу днём на улицу. Дневная смена отеля даже переполошилась из-за постоянной красной карточки «Do not disturb» на моей двери, и девочка приходила проверить меня. Ночью мне чувствуется намного легче и осознаннее. Проще. Хотя всё происходит так же спонтанно и бесконтрольно, и невозможно предугадать последующие события.

Интересно, скольким людям в три часа ночи на кухне приходило важное открытие, абсолютно чистое озарение, идея или неукротимое решение начать что-либо. Голым, под лампой, в тишине, глядя в чёрное окно. По-моему, это самое необыкновенное и трансцендентное условие из всех возможных в быту.

Несмотря на то, что Эррол Моррис снимал фильм о кладбищах домашних животных, «Врата небесные» оказались картиной о людях. Совершенно изумительная документальная лента, в которой через серию простых интервью и рассказов о своём бизнессе, об обычных своих чувствах и стремлениях, персонажи обнажают свои характеры и делятся переживаниями об их горькой жизни.

Ради этой картины Вернер Херцог съел свой ботинок. Правда, это его выступление мне показалось совершенно излишним. После просмотра осталась пустота в животе и кухонная скука от разговоров о конце цивилизаций и позднем капитализме. Это явно не мой путь поиска ценностей.