Самое досадное в настоящей эпидемии, что всецело занимает наши высокие государственные умы, — вовсе не то, что люди гибнут, компании разваливаются, безработица растет, в больницах нет мыла и туалетной бумаги, а что вот никак парад не удается провести. До того обидно, что мочи нет, ведь май безвозвратно уходит и другого такого уже не будет (разве что через год). Ведь если нет парада — значит, нет победы, а без победы — это поражение, а это обидно и горько и совсем не в нашем духе, это ведь как без штанов оказаться посреди бульвара — насмешка. Репетировали же, готовились, распилили в конце концов давно уже все. Но на то они и высокие умы, чтоб не отчаиваться из-за временных неурядиц, а терпеливо выжидать: чуть затихнут летать вирусы над головой, первым же делом вылезти из норы и провести парад.

Егорова Е. Н. Медведи в творчестве Пушкина.
Егорова Е. Н. Собаки в жизни и творчестве А. С. Пушкина.

Глава управы поговорил с дворниками, после чего их начали задерживать и рассаживать по двум полицейским автобусам. ~ Meduza.

Новость напомнила мне сатирические рассказы Ярослава Гашека о завидном рвении полиции в расследовании преступлений и аресте политических мятежников. Там до выяснения обстоятельств дела всех хоть немного подозрительных лиц всегда сажали в тюрьму. Почитайте, насладитесь близостью времен.

Где-то в приальпийских краях самолетик хорошо встряхнуло. Кто-то робко взвизгнул, кто-то даже залил напитками потолок. У меня странным образом ничего не пролилось.

Ел фрукты. Хочу давно отметить, что у «Аэрофлота» очень хороший поставщик мандаринов. Они всегда сладкие, а сегодня еще и крупный, как апельсин, попался.

В прошедший месяц «Аэрофлот» дал пассажирам эконома поиграться с настоящими приборами, но как только чемпионат по футболу прошел, вилки и ножи отобрали и снова всучили пластиковые.

В полете читал «Что делать?» Чернышевского и «Компромисс» Довлатова. Было бы нахальством расхваливать Довлатова. Посетую лучше о «Что делать?». Странно читается книжка. Я ее уже второй полет не могу закончить. Мне кажется, с точки зрения литературы это какая-то шляпа. Иногда бывает блеснет и несколько страниц идут как по маслу, а потом опять топь. Теперь я окончательно убежден, что школьникам ее лишь по идеологическим причинам навязывают читать, — художественного восхищения книга не вызывает. В школе я первые несколько глав поковырял и бросил. Было немного стыдно все это время. А тут я раз волосы сушил неудачно, и они легли у меня, как у Чернышевского. Перетянуть укладку никак не получалось. Я еще подумал, вот я мучаюсь, кручусь, как обезьяна с феном, а Чернышевский безо всяких приборов себя так начесывал. Ну потом еще прочитал «Девятый сон Веры Павловны» про говно и музыку. Так и решил, коли столько знамений, то прямо необходимо взяться за роман. Чувствую оттого странного рода гордость, хотя удовольствия никакого.

С самой первой поездки в Барселону меня больше всего восторгали и привлекали ровные долгие ряды контейнеров в морском порту. Я могу смотреть на них очень долго, и это рождает во мне очень высокие чувства и стремления.

Прилетел в Барселону, а тут таксисты бастуют. Спуск к такси закрыт, и табличка приставлена, мол, извините, пользуйтесь другим транспортом. Я еще пока багаж ждал в окошко смотрел, думал, куда это все такси подевались. Пришлось ехать до отеля на метро с пересадками. В метро душно, сразу вспотел. От метро еще пешком пару кварталов чемодан катил по жаре. Ну и вдобавок воскресенье сегодня. Все магазины и супермаркеты закрыты, такси нет — засада! Сходил съел пару хот-догов в одном из работающих кафе поблизости. Так себе. Как обычно, никакого удовольствия от еды в Барселоне.

Возьмите круг, приласкайте его, и он станет порочным.

С удовольствием прочитал, наконец, «Анну Каренину». История Левина мне показалась интереснее стержневой — если можно расчленить роман — сюжетной линии. Развязка романа давно огрубилась до обывательского мема, но все равно это одна из самых страшных и волнующих сцен в русской литературе. Набоков в «Лекциях по русской литературе» тщательным образом разбирает «Анну Каренину»: он исследует схему спального вагона, роется в беглых мыслях героев, препарирует общий дух произведения и отдельные сцены и находит драгоценнейшие осколки — в общем, он беспредельно восхищен романом. Пожалуй, ни одно произведение не утягивало его в столь витиеватые размышления и дотошный разбор.

Также продолжаю читать в полетах Пелевина. В одной беседе прозвучало мнение, что Пелевин в каждой книге пишет одно и то же и оттого скучен и предсказуем. Его, конечно, ни с чем не спутать, но я пока получаю от книг Пелевина удовольствие и даже облегчение. Я быстро проглотил «Чапаева и Пустоту», а потом еще и «Поколение П». Из интереса посмотрел экранизацию последнего произведения — было любопытно, как оживят на экране богатую и сложную постановку, развернувшуюся в моем читательском воображении. Кино оказалось плоской и дешевой поделкой, которую стыдно смотреть, — то есть вполне обычным современным русским фильмом с одним единственным актеров Ефремовым. «Священная книга оборотня» мне показалась несколько пошловатой. Когда мужчины пишут от лица девочек, это отдает каким-то нездоровым газетным заболеванием. Но и это не сломило меня, — читал запоем.

Короткую «Желтую стрелу» совершенно случайно прочитал в самых подходящих условиях — в купе поезда. Желтая стрела — это бесконечный поезд с купе, плацкартом, вагоном-рестораном, проводниками и пассажирами, в котором уместилась вся наша бытовуха и печальная больная история. Книга неизбежно напомнила о фильме «Snowpiercer».

Там же, в поезде, прочитал «Гордость и предубеждение» Остен и «Краткую история времени» Стивена Хокинга. Книжка Хокинга, написанная 30 лет назад, служит на протяжении многих лет сценарием для всех научно-популярных передач про космос: от структуры повествования до образа несчастного астронавта, вытянутого в спагеттину и разорванного на части в черной дыре. В общем, пока что никто ничего про Вселенную толковее и интереснее не рассказывал.

Из мемуаров прочитал «Белинский дневник» Уильяма Ширера, американского корреспондента, работавшего в Германии с прихода к власти нацистов до первых лет Второй мировой войны. Как же та Германия с ее серостью, пошлостью, враньем и бесчеловечностью устрашающе похожа на наше время.

Я ожидал намного более пространных описаний родной страны в «Русских путешествиях» Альгаротти. Название несколько обманчиво, хотя итальянец и доехал до Петербурга. В первых главах этой небольшой книжечки он увлеченно описывает особенности северной морской торговли и плавания по Балтике, потом чуть-чуть касается Петербурга — постоянно через призму Петра и его военных успехов — и далее все главы до конца рассуждает о Каспийском море и торговле с Персией и Индией по нему. Пустовато.

Прочитал первый том «Истории халифата» Большакова. Может показаться, что ислам — совершенно чумовая религия, этакий иудаизм, насквозь пропитанный жестокостью, но не стоит доверять ограниченности этого поспешного суждения. Опасным заблуждением было бы считать, что остальные религии не таковы. Написана книга интересна и увлекательно. Рассказ об арабском мире тут, конечно, не в меру подробнее, чем в известной студентам-историкам многотомной «Истории Востока».

В последних полетах дочитал «Мою жизнь» Троцкого. Увлекательнейшая и живая книга. Я всегда считал, что в нормальной стране из такого, как он, вышел бы толковый малый. Книга, пусть и автобиографическая, подтверждала мое мнение. Поносило его по миру, конечно. Правда, непонятно, на что же он жил в Европе и Америке. Он получал гонорары за книги и статьи, но в целом о деньгах Троцкий не распространяется.

Встречается у Троцкого и горячая революционная шиза, если грубо выразиться.

В описании советской действительности он, конечно, опускает много нелицеприятного, сосредоточившись преимущественно на жаркой критике Сталина и его аппаратчиков. Что можно понять.

Повествование не избегает кривизны революционного языка. Все эти либеральные журналисты, мелкобуржуазные семьи и прочие громоздкие ярлыки попадаются тут и там. В детстве, когда я слышал о мелкобуржуазной семье, я представлял упитанных лилипутов, шныряющих по кухне и способных пройти под столом пешком. Хотя что я говорю — в детстве? Я неизбежно представляю эту живую ассоциацию до сих пор. Слово буржуазный одно из самых мерзких слов. Утащенное за пределы своего научного значения оно все равно остается непонятно широкой публике и употребляется, пусть и реже в наше время, но по-прежнему неверно. Впрочем, и в книгах оно падает на читателя, как шестнадцатитонная гиря. В политическом контексте буржуазный грамотно будет перевести на русский язык как гражданский, а в политэкономическом контексте тяжелый термин буржуазия предстанет элегантным средним классом. Если вы таким образом будете мысленно искоренять кривоязычие в книгах, то вас более не смутят ни буржуазная семья, ни обстановка буржуазного дома, ни даже костюм, сшитый по буржуазной моде.

А у Троцкого есть и талантливое словоблудие. Например, «злые бесхвостые обезьяны, именуемые людьми» могут искупить буружуазную реакцию.

В «Опасных приключениях Мигеля Литтина в Чили» Маркес литературно пересказывает поездку обратно на родину высланного из страны чилийского режиссера. Едет он с фальшивыми документами, чтобы снять документальный фильм, разоблачающий режим Пиночета. В оригинальном названии приключения не опасные, и в книге никакого напряжения нет. Да, потрясся режиссер от страха на проверках паспорта, удирал, меняя такси, от агентов безопасности и тайком навестил родных. Идея классовой борьбы, конечно, портит весь репортаж. Как начнет он заливать про шахтеров, про бедняков, про трудящихся — чистая пионерщина. Да, Пиночет — кровавый диктатор, но упиваться добрым дедушкой Альенде, беспомощным старпером, похерившим экономику страны, и полагать, что если бы Чили стала второй Кубой, то она сильно бы отличалась от той диктатуры, которую с отвращением описывает Литтин, — беспощадно губительная наивность. Вдобавок Литтин относится к тому классу убежденных леваков, которым противно даже прилично одеваться. Когда его для конспирации одели в дорогой костюм, побрили и причесали, его стало воротить от нового буржуазного образа. Я как-то раз сидел в аэропорту с похожими противниками буржуазной моды. Ребята были одеты в какие-то экологически левые обноски и пахли… органикой.

Наконец, уже в Москве прочел «Гобсека» Бальзака. Это короткая история о старике-ростовщике, почему-то рекомендованная школьникам. Мне посоветовали прочесть ее как нравоучительную. Я же увидел в ней неплохие сценарии сложных деловых переговоров.

Но как литература — это изумительно.

Встал утром человек с постели и подошел к окну: там все белым бело, подморозило и ярко светит солнце — как чудесно! Он оборачивается от окна и наблюдает спящую даму. Вчера под вечер дама была не в настроении, и время тянулось невыносимо тоскливо. Сегодня, пока еще светло, можно поехать на санях вдоль леса, через поля, до берега — и обратно. Там, кажется, так чудно и свежо сейчас.

Кузина по наитию уходила в прямодушное радостное чтение каждой строчки. Я осадил ее допустимую, но легкомысленную радость, отметив, что «Зимнее утро» мы поймем лучше, если посмотрим, что Пушкин написал днем ранее — «Зима. Что делать нам в деревне?..» И особенно строки «По капле, медленно глотаю скуки яд» и «Тоска! Так день за днем идет в уединенье!»

Так вот сидишь ты в забытом уголке, днем, если погода позволит, гуляешь, ездишь на охоту или катишься на санях, а как стемнеет — что зимой почти сразу — так и томишься в ожидании следующего дня или заезжего гостя. А лучше девицы! Нет! — дайте двух, мечтает поэт. Да только это фантазии, а попадется, гляди, дама неразговорчивая или вообще с дурным нравом. Так и того гаже.

Но, впрочем, я ничуть не сомневаюсь, что добродушие Пушкина не сломлено унынием и приподнятый дух стиха, несомненно, полон радостной надежды.

Мне же из зимних сюжетов у Пушкина больше всего нравятся «Бесы» — стихотворение живое, трезвое и резкое, как наждачная метель в лицо.

Я задумался: читая и разбирая произведение в школе, дети, скорее, замечают гротескные, комические выпуклости персонажей: скупец, нахал, неотеса. Но им еще, как правило, недостает опыта, чтобы в полной мере оценить детали выписанных характеров. Я сам не догадывался, что есть неприятного и отрицательного во многих действующих лицах. Согласие с их обличением проходило лишь по настойчивости учителей. Вероятно, по этой же причине раннее знакомство с гоголевскими персонажами не препятствует многим юным читателям вырастать в подобных же.

По «Мертвым душам» я писал выпускное сочинение в школе. Оно, наверняка, было корявое и пошлое, поэтому высокой оценки не снискало. Хотя я всегда получал в школе за сочинения 4 / 3. Так у нас повелось, что оценки были всегда одинаковые. Я получал назад тетрадь, в которой не было никаких помарок или заметок и всегда стояла та же оценка — что бы там ни было написано. Я пробовал писать сам, пробовал ради эксперимента списывать подчистую готовое сочинение — все одно. Наша учительница ставила оценку по первому впечатлению и потом неотступно придерживалась ее в течение двух лет.

Я, конечно, толком не умел писать сочинения. Они неожиданно обрушились на нас в школе. Никогда их не писали, никто не учил, что это и как делается, да только в один день задали их писать и все тут. Долгое время мне казалось, что это одно из самых бесполезных занятий, результат которого предсказуем, но необъясним.

Недавно развлекался тем, что заставлял компьютер проговаривать разные глупые тексты. Тетка компьютерная говорит куце и завораживающе похабно — очень похоже на речь современных обывателей.

Сегодня купили ракетки для бадминтона и волан. Играли с кузиной во дворе до вечера. Чтобы привнести остроты нашему небрежному маханию ракетками, я предложил, чтобы проигравший беспрекословно передал победителю 99 зайцев.

Говорил Гавриил: «Посмотрите на горилл!»
А гориллы Гавриилу улыбались очень мило.

Walton Ford. Jack on his deathbed.

В ночь на 9 мая приснилось, будто я и Роберт Дауни джуниор сидим на деревянных скамейках в переполненном зале ожидания какой-то станции. Помимо прочего сказанного, забытого мной, он восхвалял «Vertigo» Хичкока, особенно сцену на пикнике у обсерватории. На следующий день я пересмотрел фильм и к разочарованию обнаружил, что такой сцены там нет.

Вы, кстати, читали «Алые паруса»? Я всегда знал сюжет, но чутье заботливо отталкивало меня от историй про розовое и принцев. Недавно я где-то подслушал о писательском даре Грина, и мне стало неуютно, что я его никогда не читал. На этой неделе я взялся за повесть, но смог вынести лишь одну главу. Я дважды подступал к тексту. Мне казалось, я принужден глотать сухие куски картона. По-моему, меня даже начало тошнить. Я плюнул на эти «паруса», но объективности ради попробовал прочитать еще один маленький рассказик. Он меня окончательно раздавил: рассказ оказался даже гаже повести. Я поставил книжку обратно на полку с мыслью, что Грин — это самый кривоязыкий автор, который мне попадался.

Вчера не отрываясь отсмотрел документальный мини-сериал «The Jinx» о мультимиллионере Роберте Дерсте. В 1982 г. у него странным образом пропала жена. Он дал кучу разных противоречивых показаний, оказавшихся потом ложными, но расследование не дало никаких результатов. Потом он подозревался в том, что застрелил свою знакомую, которая могла знать о том, что случилось с женой, но дело тоже никуда не пошло. После этого он скрывался от прессы в Техасе, выдавая себя за немую женщину. Но вскоре его арестовали за убийство соседа, которого он разрезал пилой на несколько частей, сложил в мусорные мешки и выбросил в Мексиканский залив. Суд присяжных оправдал его, а распиливание тела на куски признали самообороной. Попутно с хроникой и воспроизведением всех этих событий ныне старичок Роберт Дерст дает интервью и рассказывает о своей жизни. Прокуроры и полицейские в фильме сетуют, что они не смогли найти никаких доказательств его вины. Леденящий момент сериала, когда в конце интервью Роберт идет в туалет и, забыв, что микрофон на нем все еще включен, разговаривает сам с собой и признается, что он убил всех этих людей. Фильм показали этой весной, после чего Дерсту предъявили новые обвинения. Спал я после этого сериала непросто.

Необразованный читатель тут может обнаружить особый путь России, ибо всегда так было и ничего не меняется. Но более грамотный и рассудительный найдет лишь подтверждение тому факту, что общественное развитие у нас отстает лет на 100–150, застряв на переходе к демократическим институтам буржуазного государства. Оттого и вертимся с теми же измученными декорациями и приевшимися лицедеями.

Кажется, две мои самые обременительные технические неполадки удачно разрешились на этой неделе. Во-первых, у меня отказала очередная зарядка для компьютера. Не рвалась, не горела, подозрительно перестала заряжать и тихо уснула. Причем её я покупал совсем недавно взамен оригинальной, вконец истасканной и изодранной. Пришлось менять ещё раз, хотя и неприятно каждые три месяца по сто евро выкидывать на проводок. Во-вторых, наконец починили кран в ванной. Его недержание воды в течение — стыдно признаться! — четырех лет лечили четыре разных сантехника, но каждый раз, спустя некоторое время после их визита капанье начиналось снова. Теперь кран обзавелся совершенно новыми деталями, и все стало на свои места.

В школьном возрасте видел в какой-то дешевой молодежной газете фотографию бородатого человека в очках, похожего на молодого Макаревича, только веселее и моднее. Больше лоска в нем было. Его обнимали всякие девицы, а внизу была подпись — известный порнорежиссер. С тех пор я сомневаюсь…

Вообще всегда мечтал снять кино. Жанр перманентного экзистенциального кошмара, конечно, самый теребящий, но вначале я был согласен пойти по простому пути и снять черно-белую драму по какой-нибудь античной трагедии. Всё происходило бы на одном месте. Актеры могли быть лишь в простынях. Мы даже в «Детский мир» ходили с другом — меч для кульминационной сцены выбирали. Но они там все маленькие были или надувные. Зритель сразу раскусил бы. Поэтому съёмки отложили. Были и другие идеи, но многие к ним оказались не готовы.

— Не бойся, мы тебя загримируем. Пурпурные тени, рваные колготки, красная помада. Конечно, я один не справлюсь, мне придется нанять костюмера. Но на что не пойдёшь в погоне за фетишем.

Ещё тут узнал, что оказывается предпочтение в сказках тоже многое говорит о личности. Литературное противостояние Андерсена и братьев Гримм сравнивают с парой Толстой-Достоевский. Вот вы за кого?

Если найти общие моменты, по которым эти два искусства можно сравнивать, то при большей доле уважения к театру мой окончательный выбор остался бы всё-таки за кино. Хотя и там, и там случаются отвратительные работы и досадные разочарования, театру сложнее убедить меня в происходящем. Я не люблю репетиций и излишней эксплуатации моего воображения. Меня крайне беспокоит, что со сцены кричат. Я не могу избавиться от ощущения искусственности и постановочности всей сцены. Особенно когда нарочито громко шепчут. Я непременно обращаю внимание на неживые образы, застывшие в развороченном времени реакции и действа. Я близко чувствую ненастоящее, и это сомнение меня никак не отпускает. Кино же позволяет максимально замкнуть историю в себе, оставив меня невидимым созерцателем, как при чтении книги. В кино можно не кричать и вести себя по-живому: естественно и интимно. Главное — в кино можно переснять неудачный дубль, убрать все заусенцы и помехи и таким образом вывести театральную игру на высший уровень исполнения для зрителя. Поэтому технически я всегда воспринимал кино как идеальный театр, вместе с тем высокомерно признавая его всё же плебейским искусством.

Поскольку выше я уже ввёл этот ориентир вовлечённости, то добавлю, что отпустить воображение и дать ему полную волю я могу лишь при чтении. Да, пожалуй, главное соперничество у меня бы вышло между кинематографом и литературой. Хотя соперничество, наверное, слишком жестокое слово. Это два круговорота эстетических удовольствий, попеременно утягивающих меня к себе. Они оба обладают недостающими друг другу преимуществами, которые в сумме обогащают результаты каких-то моих внутренних поисков. При этом делиться переживаниями о прочтенных книгах мне намного тяжелее и волнительнее, нежели впечатлениями от фильмов. Литературные открытия получаются слишком сокровенными и личными, чтобы решиться обсуждать их с кем-нибудь. Я даже неохотно выдаю, что я читаю в настоящий момент, будто этот секрет может выдать меня всего с головой.

— Я предполагал и рассчитывал, — замямлил он, — что письмо, пущенное уже с лишком десять дней, даже чуть ли не две недели…

Отправленое 10-14 дней назад письмо получено Раскольниковым перед убийством, да ещё и не сразу его принесла служанка. Прибавив к дню убийства пять дней больного бреда, получается, 6 дней назад. То есть дошло оно менее чем за неделю. А живут мать с сестрой в глубокой провинции: «в телеге, рогожею крытой, <…> девяносто верст» до железной дороги, а оттуда до Петербурга ещё «верст тысячу».

Менее чем за неделю. Всякий раз, когда я сокрушаюсь безобразной инфраструктурой в современной России, то часто бросаю замечание, что у нас скорости XIX в. Теперь понимаю, что я, пожалуй, был слишком поверхностен в своих оценках. XIX в. нас уделывает только так.

Это была женщина лет двадцати семи, полная, с красивым, но грубым лицом, в белом платье и большой белой шляпе. Ее жирные икры, обтянутые белыми бумажными чулками, нависали над верхом белых лакированных сапожек.

Сомерсет Моэм. Дождь.

Конечно, для кино вульгарный уличный образ из рассказа был переделан. Всё-таки Глория Свонсон полна неукротимой красоты и высокого стиля (хотя многие её фотографии мне кажутся чересчур резкими и керамическими). История от этого отнюдь не засахарилась, а наоборот, стала более неистовой и терзающей. Фильм, к сожалению, не сохранился целиком, и концовка была смонтирована из фотографий и титров. Но судя по всему, развязка и финальная сцена были невероятно совершенно исполнены.