Давно в школе на уроке биологии мы проходили животных. Весь класс возбужденно, наперебой перечислял учительнице тех, кто относится к млекопитающим. Когда очевидные звери были названы, я предложил то ли дельфина, то ли кита. Кто-то закричал: «Это рыба!» Кто-то тихо возмутился, мол, нет же, это млекопитающее. Сидевший рядом мальчик спросил меня: «Ты откуда узнал, что кит — млекопитающее?» Я ответил, что прочитал в книге, и тут же почувствовал слабость своих слов. Да, я прочитал. Но я ведь не знаю ничего про кита и не видел его настолько близко, чтобы убедиться, что он млекопитающее. Да вообще не видел. Кто видел кита? Близко-близко? Не просто тушу в океане, а именно кита. Наверняка меньше, чем зрителей, посетивших спектакль. А кто-то исследовал китов и доказал, что они млекопитающие. Но мы ведь верим написанному и живем с этим. Никто не возмущается, что нас дурят китами. Конечно, если вас гложут сомнения и не отпускают мысли о ките, можно отловить его, изучить еще раз хорошенько, надоить китового молока на всякий случай. Но кто будет тратить на это время.

Или вот родная планета наша. Круглая же, и даже самые крайние невежды с детства про это знают. Но ведь круглой ее видели куда меньшее число человек, чем те, что видели кита или спектакль Серебренникова. Сомневаться в округлости Земли можно лишь ради чудачества. Все-таки мы пока не можем пренебречь законами вселенной. Китовое молоко тоже необходимо для жизни. Хотя живем же без него. А спектакль — да и хер с ним. Можно сказать, что его не было. И что случится? Ну что вы сделаете? А? Съели?

За океаном новости веселее. Баскетболист Кайри Ирвинг заметил в интервью на прошлой неделе, что земля плоская. Мол, он пробовал смотреть на горизонт и не увидел ни градуса искривления. Теперь он обижается, что журналисты из всего интервью обращают внимание только на этот его комментарий, и сетует, что его альтернативное мнение не учитывается.

Я задумался: читая и разбирая произведение в школе, дети, скорее, замечают гротескные, комические выпуклости персонажей: скупец, нахал, неотеса. Но им еще, как правило, недостает опыта, чтобы в полной мере оценить детали выписанных характеров. Я сам не догадывался, что есть неприятного и отрицательного во многих действующих лицах. Согласие с их обличением проходило лишь по настойчивости учителей. Вероятно, по этой же причине раннее знакомство с гоголевскими персонажами не препятствует многим юным читателям вырастать в подобных же.

По «Мертвым душам» я писал выпускное сочинение в школе. Оно, наверняка, было корявое и пошлое, поэтому высокой оценки не снискало. Хотя я всегда получал в школе за сочинения 4 / 3. Так у нас повелось, что оценки были всегда одинаковые. Я получал назад тетрадь, в которой не было никаких помарок или заметок и всегда стояла та же оценка — что бы там ни было написано. Я пробовал писать сам, пробовал ради эксперимента списывать подчистую готовое сочинение — все одно. Наша учительница ставила оценку по первому впечатлению и потом неотступно придерживалась ее в течение двух лет.

Я, конечно, толком не умел писать сочинения. Они неожиданно обрушились на нас в школе. Никогда их не писали, никто не учил, что это и как делается, да только в один день задали их писать и все тут. Долгое время мне казалось, что это одно из самых бесполезных занятий, результат которого предсказуем, но необъясним.

— За последнее время я понял одну важную вещь. Уроки труда должны проходить под музыку Rammstein.
— А я намного раньше тебя понял, что уроки труда вообще не должны проходить.

У девочек, я помню, уроки труда назывались технологией. Казалось, они там какие-нибудь невероятно крутые штуки изобретают. Один раз попал к ним на урок: так они, как старухи, про подарки на оловянную свадьбу судачат да кривые бутерброды с колбасой жарят.

У мальчиков тоже было мало веселого. Фанеру пилили и болты нарезали — на это зачем-то аж два часа выделяли. Трудовик ко мне относился со снисхождением и сразу сказал, что у меня нет шансов устроиться на завод. Мне на фрезеровочном станке, по его словам, «руки оторвало б к ебени матери».

Это как в школьные годы во время диспансеризации в поликлиниках нас поучали: идите сразу вне очереди, говорите всем, вы проходите диспансеризацию. Насоветовать так легко, но там в больничных коридорах свои законы. Там те, что с талонами, бьются с занимавшими место с шести утра, и все вместе только и ждут очередное дарование с диспансеризацией. В общем, я смиренно ждал тогда, и сейчас все еще не понимаю, как можно проявить заботу о ком-то, открыто уязвляя достоинство других людей.

— Ой, это неправильно. Англичане обижаются, когда так говорят.

Не знаю, где зародилась такая отговорка, но оказалось, что англичане обижаются по любому поводу. Из-за этой выструганной фразы у меня начинало складываться представление об англичанах как о ранимых кретинах, которые не могут стерпеть моих синтаксических исканий и теперь будут печально бродить в тумане всю оставшуюся жизнь, упиваясь горем и проглатывая слезы. Обижались даже шотландцы и вовсе не по вопросам грамматики:

— Ой, не говорите, что Глазго — столица Шотландии. Шотландцы очень сильно обижаются: ведь столица — Эдинбург.

В один момент я решил, что подавленность целой нации слишком тяжелая ноша для моего сознания. Так взбухло мое отвращение к английскому языку и нежелание даже прикасаться к столь болезненному вопросу.

— Вообще в школе надо объяснять, конечно, что зарубежную классику необходимо читать только в оригинале. Это Хабермаса можно читать в переводе. А всё остальное только в оригинале.

— Если б ты в моей школе начал что-то про Хабермаса гнать, тебе бы зубы выбили на большой перемене.

Однажды я взял почитать Макбета на итальянском. И что вы думаете? Они не переводят в стихах. Прозой всё валят. Ну так и я могу переводить. Ума не надо. Хотя для справедливости надо сказать, что песни ведьм, которые Макбету накодовали могущество, переведены в стихотворной форме.

А вот «Ромео и Джульетту» я обхожу стороной. Прочитал раз в юношестве, мультик посмотрел, в Вероне побывал — всё, хватит. Не переношу подростковый суицид. Хуже каши. Правда, иногда жестоко размышляю: вот не покончили б они, то наверняка заразились какой-нибудь дрянью или померли в тридцатник от чумы. Бе… Впрочем, я предвзят.

Если найти общие моменты, по которым эти два искусства можно сравнивать, то при большей доле уважения к театру мой окончательный выбор остался бы всё-таки за кино. Хотя и там, и там случаются отвратительные работы и досадные разочарования, театру сложнее убедить меня в происходящем. Я не люблю репетиций и излишней эксплуатации моего воображения. Меня крайне беспокоит, что со сцены кричат. Я не могу избавиться от ощущения искусственности и постановочности всей сцены. Особенно когда нарочито громко шепчут. Я непременно обращаю внимание на неживые образы, застывшие в развороченном времени реакции и действа. Я близко чувствую ненастоящее, и это сомнение меня никак не отпускает. Кино же позволяет максимально замкнуть историю в себе, оставив меня невидимым созерцателем, как при чтении книги. В кино можно не кричать и вести себя по-живому: естественно и интимно. Главное — в кино можно переснять неудачный дубль, убрать все заусенцы и помехи и таким образом вывести театральную игру на высший уровень исполнения для зрителя. Поэтому технически я всегда воспринимал кино как идеальный театр, вместе с тем высокомерно признавая его всё же плебейским искусством.

Поскольку выше я уже ввёл этот ориентир вовлечённости, то добавлю, что отпустить воображение и дать ему полную волю я могу лишь при чтении. Да, пожалуй, главное соперничество у меня бы вышло между кинематографом и литературой. Хотя соперничество, наверное, слишком жестокое слово. Это два круговорота эстетических удовольствий, попеременно утягивающих меня к себе. Они оба обладают недостающими друг другу преимуществами, которые в сумме обогащают результаты каких-то моих внутренних поисков. При этом делиться переживаниями о прочтенных книгах мне намного тяжелее и волнительнее, нежели впечатлениями от фильмов. Литературные открытия получаются слишком сокровенными и личными, чтобы решиться обсуждать их с кем-нибудь. Я даже неохотно выдаю, что я читаю в настоящий момент, будто этот секрет может выдать меня всего с головой.

Второй раз дождь на 1 сентября шёл в 2002 г. Но, правда, уже вечером. Днём было солнечно, и все шныряли без дела. Я помню тот день. Это был второй курс моего первого института.

Ну и сегодня вот ещё прекрасная погода.

Нам было лет по 11-12, мне 10, поскольку я был ещё и младше всех на год. В таком возрасте обсуждать столь великие понятия как жадность, нахальство и стыд уже несколько запоздало. Но на меня указывал палец учительницы и впивались её глаза, а я спешно листал пособие по хорошему тону и не мог найти в нём ничего толкового, чтобы не испытать тошноты от очевидности сказанного. Наконец, я подумал и объяснил, что воспитанному человеку нужно уметь слушать собеседника. И сразу умолк, чувствуя, что не задел струн её души. Учительница поморщилась, покачала головой, словно я был кобылой, пришедшей последней на скачках, и посмотрела в класс: «А, ну ладно! Кто следующий?»
«Ну вот, я… у меня есть мороженое, — начал голос из середины класса, — а рядом у мальчика нет. Вот. Ну, и есть рядом с мальчиком мороженое — это нехорошо! Ему ведь тоже захочется». Этот был верный ход, её глаза светились: «Какой хороший пример!» Вот от этого всего меня и тошнило.

Слава Богу, что это мучение было недолгим, и, получив четвёрку за свои скромные познания в изысканных манерах, я стал мирно и с присущей мне добротой ненавидеть только уроки труда.