Сергей Клисунов

Несколько дней назад с удивлением обнаружил, что слово коммерческий может писаться также и с одной м. Сначала я подумал, будто разговорный русский язык стремительно несётся вперед, сминая удвоенные согласные в словах иностранного происхождения. (Хотя нет, сперва я, конечно, подумал об элементарной ошибке.) Ведь писали же раньше оффициальный, к примеру. Но оказалось наоборот: коммерция и прочие однокоренные слова писались с одной м прежде, а удвоение пришло позднее. Так, словарь Ушакова допускал оба варианта, а у Даля был лишь с одной м. Примечательно, что там по соседству заодно и коментарий приютился.

Самая ужасная часть всех учебников и самоучителей иностранного языка — это фонетический раздел с нарисованными языками, зубами, ртами в разрезе, непонятными транскрипциями и безжалостными рекомендациями. Куда-то засунуть язык, смягчить, упереться в нёбо, дотронуться кончиком до верхних зубов — интересно, сколько человек непроизвольно вырвало от этих комбинаций? Вот зачем мучаться и так унижаться? Что за фонетика по чертежам?! Ну послушай песенки на иностранном языке! Веселее и приятнее. Запомните: фонетику учить лишь подражанием.

В детстве я не очень понимал и не любил всякие поговорки, присказки и прочие едкие замечания, подобранные вроде как из осколков народной мудрости. В принципе, я весьма презрительно отношусь к ним и поныне, но тем не менее… Я долго не понимал замечание «в Тулу со своим самоваром не ездят» и настороженно наблюдал за самодовольно ухмыляющимися людьми, которые, по их мнению, ловко вворачивали эту фразу во время диалога. У нас был самовар, я его очень любил. Он был блестящий и пузатый. Больше всего, конечно, мне нравилось поворачивать краник и наливать всем кипяток в чашки. Но я и представить не мог, что можно одеться, взять самовар под мышку и куда-то с ним поехать. Тем более в Тулу. Туда мне не хотелось и без самовара.

Со временем мне популярно объяснили смысл этой фразы, хотя убедить в необходимости её употребления не удалось. Зато позднее я открыл схожие идиомы в других языках. Так, древних греков предостерегали возить сов в Афины, а британцам не советовали тащить уголь со всей страны в Ньюкасл. Последнее замечание, к слову, казалось мне наиболее полезным из всех прочих. Полагаю, и в других языках или регионах существуют такие поучительные поговорки, но пока что они мне неизвестны.

Мне очень нравится, как тайки произносят слово baby: «беби» — с очень мягкой «е» и ударением на «и». Прелесть! В этом есть шарм, как у Вертинского.

В Таиланде при общении с местным населением английский язык хиреет быстрее некуда. Начинаешь говорить урывками, словами. Напрягаться и выводить изумительные языковые конструкции не следует — никто не оценит всё равно. Сначала отказываешься от сложных слов вроде appropriate, потом уходят в прошлое прошедшие времена вроде bought, а в конце концов, замечая, что и это всё осложняет общение, отпадают простые эпитеты, глаголы-связки и даже местоимения порой. Надо будет посмотреть какой-нибудь хороший английский фильм, а то что-то тревожно.

Год назад сосед в вагоне научил меня слову движуха, которое я теперь периодически вворачиваю. В первые ночи в Турции мне показали практически всю движуху Бодрума и его тесных окрестностей.

Хотя я не большой любитель всяких клубов, сначала было весьма занятно: я немножко поплясал и даже оглох на одной дискотеке. Местный диджей и массовик-затейник покатал по всем популярным местам, так что потом уже было скучно и однообразно. Кругом многочисленные бары с бородатыми мальчиками-зазывалами, набитые европейцами. Инода турок не везде пускают. Как-то раз со мной на один танцпол хотел пройти турецкий паренёк из Германии, с которым мы жили в одном отеле. Меня пустили, его нет.

В пять утра всё закрывается, и молодёжь разбредается по своим отелям, оставляя после себя горы пластиковых бутылок, стаканчиков и соломинок из-под коктейлей. Один раз я задержался вообще до утра, провожая какого-то темнокожего британца на его рейс домой. Его кокни был совершеннейшим потрясением для меня. Я даже переспросил: «Are you sober?» Он ответил утвердительно, и, пожав руки, мы распрощались.

Про ономастическую лексику и её адаптацию в разных языках я хотел рассказать очень давно. Какие-то наброски и записи примеров я делал ещё от руки года три-четыре назад. Тема мне казалась интересной и весьма забавной. Как известно, основная масса имён в европейских языках имеет греческие, еврейские и латинские корни. Но в каждом языке они произносятся по-своему: Иван — Джон — Джованни — Хуан.

Русский язык доброжелательно принимает все версии имени, так что мы сразу можем понять, о каком регионе и какой стране идёт речь. Конечно, из-за алфавита. Мы вынуждены переводить имя в кириллицу и таким образом адаптировать имя. Чего не скажешь о других языках. Написанные латиницей имена некоторые стремятся читать по правилам своего языка или даже диалекта.

Меня ввёл в ступор, помню, один мой испанский знакомый, рассказывая про Мишеля Хаксона, который оказался Майклом Джексоном.

У греков, обладателей своего письма, есть три способа написания и произношения имени: в газетах могут просто написать оригинальное имя — например, George Bush, — не переводя на греческий; в обыденной речи и в некоторых книжках могут перевести буквально, потеряв при этом все шипящие, так что Джордж Буш будет читаться как Дзортс Бус; наконец, могут адаптировать в традиционное классическое произношение и получить Георгиоса Буса (ну Буша они никак не смогут произнести). Последний вариант очень популярен в учебниках и литературе. Возможно, это проще и показывает весь мир на понятном языке, но совершенно теряется ощущение реальности, богатства культур и языков. Ну как можно свести всех Шарлей и Чарли к простым Карлам? Как можно написать в учебнике истории об Иосифе Гарибальди?

Так же дело обстоит в греческом и с топонимами. Например, родной город того же Гарибальди, Ницца, у них по-прежнему Никея. Но это уже другой вопрос.

Апостол Джон в английском языке тоже слишком упрощает, хотя и приближает Иоанна Богослова к читателю и прихожанину.

В русском языке в свою очередь существовали разные традиции адаптации имён. Например, мои друзья-иностранцы недоумевали, почему какой-нибудь Луи Каторс в русском превращается в Людовика. То есть используется латинская форма имени, а не французская. Хотя прочих мы спокойно именуем Луи: Луи Пастер и Луи де Фюнес. Ну или почему английский король Charles II — Карл II, а милый принц наших дней — Чарльз? Но в большинстве случае иностранные имена приходят в наш язык, сохраняя свой колорит и отпечаток культуры, обогащая картину мира.

Ладно наши, но когда зарубежные сайты предлагают выбирать из списка стран «Russian Federation» вместо красивого и обворожительного «Russia», то это выглядит каким-то особым заговорщическим извращением.

Не пишут же «Republic of Colombia» или «Grand Duchy of Luxembourg». Что за херня?

Когда я был в Германии, то очень часто мне казалось, что я слышу русскую речь. Я резко оборачивался, думал, что зовут меня, смотрел, кто. Хотя русских в Мюнхене достаточно много, но в большинстве случаев я реагировал именно на немецкую речь. Если не вслушиваться, то кажется, что говорят по-русски. Немецкий язык является фонетически близким нашему благодаря богатству шипящих звуков, звонких согласных и т.д.

Несколько лет назад я видел репортаж по Euronews, где западные филологи рассказывали о том, что успешным для человека станет, скорее, изучение того иностранного языка, который близок родному фонетически и в котором доминируют приблизительно те же звуки. Мне показалась весьма интересной и&nbspзанятной эта идея. Раньше я об этом никогда не задумывался и учил то, что давали. Так вот для русского Euronews назвал самым схожим по звучанию португальский язык (О, да! Теперь я обеими руками за этот вывод и полностью согласен).

Но, признаюсь, это всё же весьма романтическое пожелание европейских филологов, так как выбирают иностранный язык исходя из других предпосылок. Хотя, может, со всякими этими БРИКами и начнут учить португальский.

О как я ещё невежественен! Позор, но я только вчера узнал, что знакомая всем буква эсцет (ß) не является немецким изобретением, а также употреблялась и в итальянском языке. Я читал одну венецианскую книженцию конца XVI  в., где мне эта занятная литера попалась на глаза.

Сейчас эсцет сохранилась лишь в немецком языке.
Да, я очень жалею, что не посетил на втором-третьем курсах специальные семинары по средневековым шрифтам и надписям.

Всё не так весело, как кажется.
Cлово «ebanista» происходит от того же корня, что и веселившая в школьные годы до 90% моих читателей волшебная эбонитовая палочка. Кстати, про волшебную я нисколько не преувеличиваю. Но не об этом речь.

Этот интересный корень происходит из древнего Египта. Уже тогда было известно чёрное дерево (иначе эбеновое), благодаря своим качествам скоро распространившееся в древнем мире, после — в античном и далее везде. Попадание в латынь и народившиеся романские и прочие языки шло по проторенной греческой дорожке.

Hbny (египт.) → η ἔβενος (др.-гр.) → ebenus, i f (лат.)

В современных романских языках это: ebano — в итальянском и ébano — в испанском и португальском.
Слово «ebanista» же стало означать мастера по эбеновому дереву и столяра, в более широком смысле.

Однако на ценной древесине всё не оканчивается. И эбеновое дерево дало ещё один повод для исследования — его цвет. Не надо думать, что египтянам с их кошками нечем было заняться, кроме как выдумывать шикарные названия для всяких деревьев. Собственно египетское слово и обозначало чёрный цвет, чёрное дерево. В остальные языки термин перешёл прежде всего как именование сорта древесины, однако и оригинальное значение нашло употребление в новых языках. Весёлые португальские и испанские работорговцы именовали иногда негров «ébano vivo», убивая таким образом пару несчастных зайцев: подчёркивая африканское происхождение человека и цвет его кожи. Подобное название негров сохранилось и до сих пор в английском языке — «ebony». Хотя, насколько я осведомлён, в американском сленге последних лет термин применяется только к женщинам.

Слушаю Флорана Паньи и тереблю себя, что же я по-французски-то не понимаю.

Я страшно завидую и почтительно преклоняюсь перед людьми, знающими те иностранные языки, что я не освоил. И не могу без смеха, словно гаруспик, смотреть на тех, кто — ха! — выучил какой-то из мне известных языков.