— Как с бабами в койке кувыркаться — так мужик, а как воспитанно отнестись к женщине — урод и чмо!

Я стою рядом с ними, и остальные пассажиры, теперь обратившие на них внимание, уставились на меня. Хотя орет она на кого-то в другом конце вагона, а я всего лишь стою читаю. Тихая тетка боязливо уговаривает возмущенную, мол, успокойся, ну что ты со всеми цапаешься, тратишь нервы.

— А я считаю, — орет для всех остальных людей возмущенная и тычет тихую пальцем в грудь, — уродов надо воспитывать. Меня воспитали женщины, и вокруг меня должны быть мужчины, а кругом — мудаки и уроды.

И вообще я не понимаю, как аппетит может быть приятным. Он может просто быть или просто не быть. Он может быть хорошим, то есть большим, или неважным, хиленьким таким. Меня возмущает именно смысл фразы. Я спокойно воспринимаю bon appetit, но вот приятный мне неприятен.

Нам было лет по 11-12, мне 10, поскольку я был ещё и младше всех на год. В таком возрасте обсуждать столь великие понятия как жадность, нахальство и стыд уже несколько запоздало. Но на меня указывал палец учительницы и впивались её глаза, а я спешно листал пособие по хорошему тону и не мог найти в нём ничего толкового, чтобы не испытать тошноты от очевидности сказанного. Наконец, я подумал и объяснил, что воспитанному человеку нужно уметь слушать собеседника. И сразу умолк, чувствуя, что не задел струн её души. Учительница поморщилась, покачала головой, словно я был кобылой, пришедшей последней на скачках, и посмотрела в класс: «А, ну ладно! Кто следующий?»
«Ну вот, я… у меня есть мороженое, — начал голос из середины класса, — а рядом у мальчика нет. Вот. Ну, и есть рядом с мальчиком мороженое — это нехорошо! Ему ведь тоже захочется». Этот был верный ход, её глаза светились: «Какой хороший пример!» Вот от этого всего меня и тошнило.

Слава Богу, что это мучение было недолгим, и, получив четвёрку за свои скромные познания в изысканных манерах, я стал мирно и с присущей мне добротой ненавидеть только уроки труда.

Кстати, я уже вступал в дискуссии с сотрапезниками, пытаясь их убедить в абсурдности высказывания. Разве может быть аппетит приятным? В оригинале употребляется, конечно, прилагательное «bon», которое притянуть-то можно к приятному, но не в этом случае. Вообще аппетит, на мой взгляд, либо есть, либо отсутствует, пропал, как говорят. И надеяться вернуть его этим беспощадным вторжением в отношения с обитателями моей тарелки — переоценка своих возможностей.

До чего я не выношу всякий церемониал и традиции.

Я считаю, что человек либо уважает всех, либо никого. Уважение к старшим — это норма традиционных и относительно примитивных обществ. Для нормального человека это ошибочная, если не сказать фальшивая, моральная установка. Часто она продвигается грузными воспитательницами, обозлёнными учительницами и раздражительными старухами. В глухие времена, когда носителями информации выступали исключительно почтенные старцы, уважение ко всему старшему основывалось на пиитете к их знанию и опыту. Нынче претендовать на особое положение по возрасту просто возмутительно.

Когда я был в детском саду, нам ещё говорили, что старших нужно слушаться, — прямой вывод из уважения. Хотя после вносились поправки, что только знакомых старших. Потом время показывало, что и знакомые старшие могут опростоволоситься. Так постепенно шло «расколдовывание мира».
В итоге. Набирать возраст свойственно всем. Уважать старших, читай пожилых, только за это — бред собачий. Среди всего, что страше тебя, всегда найдутся странные личности, старпёры и просто закоренелые мудаки. Не прививайте ребёнку фальшивых и примитивных ценностей, которые поцарапают его взгляд на мир. Людей надо любить!