Я не скажу, что меня всё угнетает. Нет, я просто не могу найти ни одной простой человеческой радости или идиотской потехи, ради которой стоило бы по-настоящему жить. Порожнее существование — это пережёвывание месяцев. Даже не поступь времени (если время идёт, то в моём случае оно ступает медвежьими лапами: медленно и тяжело). При этом пристыжающее беспокойство, что я теряю каждый драгоценный день, никуда не исчезает. Единственное решение — это убегать от одиночества и лени. Иногда в полусне я вижу себя в поезде. За окном уже темно, в мягко покачивающемся вагоне горит тёплый свет. Много людей — толкаются, разговаривают, стоят у своих полок и улыбаются соседям. Поезд едет несколько дней. Наверное, на восток. Куда ещё можно ехать несколько дней? В дрёме я наблюдаю за всем происходящим из угла нижней полки, но у меня нет сил — или я не решаюсь — выйти и заговорить с людьми. Однако мне приятно осознавать, что я куда-то еду.

Порой ночью, вжимаясь всем телом в кровать, я чувствую, что в груди у меня будто скомкана бумага, на которой написано, что делать. Одно точно: если я не спасусь и не начну в скором времени движение, то мне придётся проходить всю эволюцию с самого начала.

Жуткая духота. Вчера я даже выходил на небольшую прогулку в парк. Но раскалился ещё больше. Кондиционер тужится и работает без остановки. Но я всё равно чувствую себя сгоревшим печеньем. Периодически мочу холодной водой свёрнутый платочек и лежу, как пляжник.

Представьте как по животу секут тонким острым лезвием. Кажется, что почувствуешь ужасную боль, но ничего нет на самом деле. Ты смотришь секунду на свой любимый живот, и на нём нет ни царапинки. Даже не верится, — словно это магический трюк. Но через миг вдруг начинает показываться и наливаться густой бурый кровавый пузырь, лопается, и стеной из тончайшего разреза хлещет и вытекает твоя жизнь. Ты пытаешься задержать её руками, но кровь упорно переливается через ладони, сквозь пальцы, по всей линии разреза, неприметного прежде. Пара-тройка отчаянно беспомощных секунд, и всё кончено. Нет, мне достаточно было одного такого откровения.

Утром юркий весенний ветерок принёс от каких-то соседей, видимо, запах квашеной капусты. Несвежей.

А меня всё тянет вести субтропический аристократически выутюженный образ жизни. Это когда белые штаны, солнце отражается от мраморных плит, пышная растительность распускается вверх фонтанами, умные книги на элегантном полосатом шезлонге и апельсиновый сок в стеклянном изогнутом графине.

Мне Моника Белуччи, к счастью, не снится. У меня вообще есть более интересная и красивая муза.
Но всё же! Каждый раз не могу понять, откуда берутся все эти мои видения. Что это за котлеты из объедков моих воспоминаний, забытых мест, лиц, странных ситуаций и мистических сюжетов? Может, я вчера слишком уж ряженки нахлебался ночью?

Я на каком-то пляже в компании (точнее, в толпе) малознакомых людей начал смотреть какой-то агитфильм, связанный со Сталиным-Гитлером (в жизни такую блажь не смотрю). Все были одеты, стояли столы, но дело точно происходило на пляже. Вдруг я начинаю блеять, как самый настоящий овец, и ко мне обращается такой грубый туповатый дядька, знакомый типаж небольшого роста, с твёрдым лицом, веьсма ограниченный (как правило, все таких в жизни встречали), и заявляет, что ещё раз и он меня лично посадит на поезд и больше я в Ялте не появлюсь.
В итоге мне пришлось покинуть агитсеанс, выйти в длинный тёмный коридор с высокими потолками. И там я встречаю высокого американского полицейского, рядом с которым, суетливо подпрыгивая, идёт человечек и спрашивает: «А вы американцы все такие высокие?» Офицер отвечает: «Да, все!» Я неожиданно влезаю в этот неудачный разговор: «Неправда, я знаю американцев, они — нормальные люди и ростом, как все обычные». Офицер улыбается. Я спрашиваю, откуда он, и заранее надеюсь, что он скажет из Огайо, потому что у меня есть друзья из Огайо (я был уверен в этом на 100%, пока не проснулся, а ведь говорил исключительно правду). И он отвечает: «Из Огайо». Очень приятный, скромный, добродушный полицейский из Огайо. Мы сели за стол и начали общаться. Он рассказывает мне, что ездил в Москву и больше всего на свете ему понравился морс. Я посмотрел на группу с агитсеанса вдали, они уже что-то заполняли — какие-то анкеты по просмотренному фильму, потом перевёл взгляд на наш столик и понял, что здесь с морсом тише и приятней.
Тут я проснулся и побежал пить.

Что это? Последствия экзамена по философии, моя скрытая любовь к Америке или банальная жажда?