— Чё, брат, очень грязный машина, да?
— Грязновата.
— Не успел помыть. Я вчера ехал с клиентом в такую часть Москвы, куда ни один таксист не поедет.
— Это куда?
— В Воронеж.

Говорят, в горах Пьемонта живут волки. Вот Энрика ходила на лыжах по приальпийским лесам и видела одного, но старого. Рассказывает, что в округе штук восемь бегает. Косулями питаются. Я тоже как-то ел косулю. Она нежная.

Кроме волков, водятся лисы. Та же Энрика закупала яйца в одном хозяйстве. Было у них 40 кур. Забралась в курятник лиса и передушила 39 кур. Осталась одна курочка. Сидят теперь жители без яиц.

Если мы уже знакомимся с Энрикой, расскажу остальные ее новости. К ней залезали воришки, поэтому теперь она хочет купить оружие. За кофе она деликатно поинтересовалась, могу ли я ей достать автомат Калашникова. Мол, у нее есть знакомый карабинер, который после стрельбы по ворам поможет ей обставить все как нужно и устроить дело в ее пользу. Я спрашиваю: «Вам от воров спастись или больше пострелять поинтереснее?» «Пострелять, — отвечает. — Но по ворам, чтобы не повадно было. Вот у знакомых собаки здоровые, — не помогает. А мелкая собачонка, наоборот, может лай поднять и визг такой, что все разбегаются». «Может, гиену во двор выпускать?» — предлагаю. «Нет, — размышляет. — Гиены не нападут на живого человека. Они более к падали привыкшие».

Зимой в итальянской глубинке тоскливо и пусто.

— Где-то вычитал, что позолоченные-то у них одеяния. Или реально золотые?

— Надо провести химический эксперимент.

— Какой?

— У меня по химии была слабая тройка. Но думаю, надо окислителем каким-нибудь облить. Если растворится — золото. Если нет — что-то другое.

— Верно! Хорошая идея!

— Соляная кислота, пишут, подойдет.

— Соляная — это хорошо.

— Полведра хватит.

— А у тебя химики знакомые есть?

— Есть, но зачем их беспокоить по таким глупостям. Вот свершим эксперимент — тогда расскажем.

Медленно приходит весна: из парка повеяло вонючей речкой. Пахнет так, словно едкий дым вдыхаешь. Причем вонять начинает ближе к ночи. Гадаю, может, в речку по вечерам что-нибудь сливают.

Поймал себя на мысли, что из-за кризиса совершенно исчез телефонный спам (ну или его кто-то решительно поборол). Уже несколько месяцев никаких докучающих сообщений не приходит.

Вчера в квартиру привезли новый комод. Он оказался неожиданно большим и массивным. Сначала я его испугался, но потом полюбил. Похожий был у меня в миланской квартире, в которой я останавливался в 2008 и 2011 гг. Комод должен будет вобрать все разбросанные тут и там бездомные вещи, так как старый гардероб уже безобразно забит.

А. не отпускают мысли о Страшном суде.

— Достоевский, и, по-моему, даже Камю продвигали в свое время такую мысль, что если бога нет, то всё дозволено. Что ты думаешь по этому поводу?

— Если молока нет, то все впустую.

— Безусловно. И всё же?

— Если моральные качества основаны исключительно на страхе или запрете, то психологическая целостность такого индивида под подозрением.

— Но ведь если Страшного суда не будет, то действительно можно на всё наплевать.

— В странах, которые преодолели трепет перед Страшным судом, как правило, есть свои земные. Такие проблемы решают обычно там.

— Можно взять собаку. Она — друг.

— Собака в такой ситуации может быть в тягость. Она ученая должна быть. И потом, ее не везде ночевать пустят. А оставишь снаружи — убежит еще.

— Ученая собака — то, что нужно! Я именно это и имел в виду.

— В экспедицию должны ехать только полезные кадры. Как у Тура Хейердала опять-таки: врач, инженер и японец.

— А собаки у него не было?

— Нет, не было. Следует определить характер экспедиции.

— Религиозный. Миссионерский. Крестить будем всех.

— Может, ты будешь просто крестить собак по пути следования экспедиции? Как тебе такое предложение?

— В целом я не против.

— Кстати, а как крестить собаку?

— Полагаю, примерно так же, как и обычного человека.

— Но она будет вырываться. Как найти ее согласие? Как она поймет, что она теперь крещеная? Что изменится в ее жизни?

— Возможно, она станет более духовной. Мы будем следить, чтобы она соблюдала пост. И всё такое. И вообще крещеная собака понадежней.

— А пес-лютеранин тебя устроил бы?

— Если он не будет протестовать. А то напишет еще какие-нибудь требования.

P.S. Кстати, недавно сам папа римский, сказал, что собаки попадают в рай. И вот вопрос: если собаки не ходят в церковь и попадают в рай некрещеными, то зачем людям все эти загоны?

— Жертвует он! Да кидаешь ты всех!

(Я вот теперь отказываюсь в отношении русских обывателей употреблять глаголы думать или полагать. Кругом одни лишь верования.)

— Мы должны срочно просветить человечество. Так больше жить нельзя. Серьезное дело, надо поднимать все с нуля.
— Ты хоть в курсе, что нуля не существует?
— То есть ты понимаешь, как мне тяжело?

Кстати, про сыр. Мой любимый Oltermanni, похоже, исчез надолго. Для меня его вкус теперь как сокровенная ностальгия. Без сыра я жить не могу, потому я начал пробовать наименее подозрительные сыры. Все они оказались на вкус, как картон. Совершенно без аромата и запаха. Пока мне более или менее понравился лишь Grüntaler. Немецкое только название, делают его в России. Отчасти он похож на чеддер, но больше его запах напомнил мне о Греции. Там я похожий сыр брал домой.

А еще неделю назад по нашему дому ходил паренек в спортивных штанах, предлагал покупать картошку и лук. Я такого в Москве с середины 90-х не припомню. Я уже задумывался о серьезных закупках, но мне популярно объяснили, что картошка либо прорастет, либо перемерзнет, поскольку погреба или иного подходящего хранилища в квартире нет. И потом я вряд ли ее столько съем.

Ну а рубль летит, как алкаш с обледенелой лестницы. Кувыркается по ступенькам, только валенки мелькают. Плюс два рубля в день за евро — это уже даже весело. Дамам можно в Милан на распродажи не летать. Пальто MaxMara скоро и в Москве будет стоить всего тысячу.

— О какой войне идет речь?
— О войне человеков, о которой еще Гоббс писал.
— Очень аккуратная, но в рваных колготках?
— Потому что не успела зашить. Хотела, но не смогла. А потом, сам знаешь, напилась.
— Когда в последний раз пьяные демонстрировали усердие?
— Три минуты назад на улице Молодцова.
— Ты написал пьяный человек, дословно цитирую, «берет за ногу». Что это означает?
— Ну это ты совсем уже. Такого простого не понимаешь. Писал же Л. Толстой: «Я взял ее за ногу и трахнул со всей силы об стол».
— Ее зовет долг, ты пишешь. А напиться ее тоже позвал долг? И что за долг? Карточный? Ипотечный?
— Слабость человеческой натуры. Про долги мы уже разбирали. Я же писал — высший долг.
— И я бы не стал утверждать, что духовные матери поколения пьют.
— Закладывают за воротник только так.
— Пожрать купить, замечу между строк, — это низший долг, по Маслоу.
— Так она не себе же.
— И ты так и не сказал, куда она все-таки идет?
— Это не важно.
— Стихотворение должно быть конкретным.
— Это же не показание, а направление мысли.
— В поэзии важна точность. С кучей деталей. Любовь к деталям — неотъемлемое качество любого хорошего поэта.

Кучу деталей
Высыпал мастер на стол:
«Хули уставились?
Собирайте приемники!»

Литературная критика

— Почему пьяная поэтесса надевает уже рваные колготки?
— Потому что нет других. Ведь на улице война.
— Скорее, она порвала их, уже будучи пьяной?
— Нет, она очень аккуратная дама, я ее знаю.
— И что это за уточнение «на ноги»? Куда она могла их еще надеть? И смысл идти куда-то?
— Это уточнение демонстрирует усердие. Простой человек взял и надел колготки. Никаких проблем. А пьяный он смотрит на ноги, он их разглядывает, берет за ногу и одевает колготки. А то, что она пьяная и еще идет куда-то, — так это ее долг зовет. Она духовная матерь поколения. Ее не страшат материальные трудности, поэтому ее зовут только высшие долги. (Ну там, пожрать купить…) По-моему, это очень глубокое стихотворение, и не многие понимают его так, как автор.

А тем временем стихотворение уже переводят на иностранные языки. Вот, например, версия на английском языке:

The wasted poetess,
She wears stockings with holes,
And she staggers down the street.
What a shame!
There’s no excuse!

А тут такая удача: «Ты же, — говорят, — образованный человек, так послушай! Тебе интересно должно быть». И нисколько не стыдясь, начинают исторгать каждый одно и то же. Я уже стараюсь не раскрывать, какое у меня образование. Это как в больничной очереди признаться, что ты врач-специалист. Все старухи бросают скучное ожидание и бросаются наперегонки со своими нарывами, гнойными ранами, переломанными пальцами и вырванными зубами. Тычут и суют под нос — «Посмотри!»

Но этим нельзя сказать, что они больны, до смешного легковерны и до страшного глупы. Там острота переживаний и вовлеченность так сильны, что разговаривать с ними — если уж вляпались в дискуссию — действительно нужно, как врач. Благородный порыв вывести из пещеры и показать мир снаружи с птичками, цветочками и облачками, как правило, безнадежно фантастичен и лишь ослепляет собеседника до большего безумия: «Ты, конечно, образованный, но говоришь глупости, как маленький». Могут и сильнее разозлиться.

— Логика сокращает жизнь.
— Блять, только этого мне сейчас не хватало.

Я на днях рассуждал в одной беседе, как неблагодарно быть специалистом по общественным наукам или наукам о человеке (не люблю термин гуманитарий, — мерзкое слово, средневековое слишком). Вот в естественных и технических науках есть твердые законы и четкие параметры, которые были и существуют несмотря ни на что. Ничего не сдвинешь просто так, и это служит верной преградой от посягательств неучей.

А в науках о человеке и обществе процессы и закономерности выводятся из живого человеческого опыта. Поэтому на первый взгляд они кажутся не так уж и строги, а кому-то и вовсе субъективны. (Хотя там тоже не сдвинешь ничего просто так. И за доказательствами далеко ходить не надо.) Вот и норовит каждый влезть с немытыми ногами. Ну да, зачем вот учиться много лет, читать умные книжки, постигать сложную красоту гениальности Вселенной и ее побочных эффектов, когда по телевизору все могут объяснить за 10 минут в информационной передаче?

Хохоча говорил мне один молодой московский таксист-армянин: «Вот эта история — не наука. Сегодня так, а завтра по-другому пишут в книжках. Не верю я уже никому».

Возвращаясь к специалистам-международникам, выращенным по телевизору. Украина с ее непростой трансформацией свихнула их круче некуда. И без того маргинальные взгляды сменились полудиким верованиями, которым в широком информационном пространстве не противопоставляется никакая толковая культурно-политическая позиция, поскольку в несвободных странах общественные науки держатся хреново и не перебарывают пропаганду.

Хотя, с другой стороны, что говорить про общественные науки в изолированных мирах, когда даже в свободных и развитых странах не все люди еще эволюцию переварили.

В США конспирологов, кстати, тоже хватает. Я как-то по радио слушал одного такого. Уровень за океаном, конечно, недостижимый. Наши пока не дотягивают. Рассказывал, например, что там вообще за всеми следят, а детей поят специальными химикатами, которые приводят к гомосексуальности и суициду. И так у него складно выходит. Правительство меняет ДНК, чтобы мы ничего не поняли. За каждым следят и прослушивают через сотовые.

У нас по сравнению с Америкой какие-то потешные кружки. Наши кликуши на Обаму все вешают, а американский разоблачитель заявляет, что Обама — на побегушках. У него спрашивают: «Кто же тогда за всем стоит?» Он: «Арабские богачи, королева Англии, Рокфеллеры…» Какой там Госдеп — это же детский сад. Иллюминаты — вот где сила!

Фуд драг администрэйшн специально кормит пластиком и радиоактивным силиконом. Ему говорят: «Это же дорого. Мясо дешевле». А он отвечает, что они готовят нас, изменяют ДНК, чтобы потом покорить и сократить население Земли до 500 миллионов человек. Вы что не ПОНИМАЕТЕ?????!!!!

Мы должны бороться! Разбей свой телефон! Отключи свет, потом возьми отвертку, я научу тебя, как выковырять из головы чип, по которому за тобой следят.

В России вообще не стараются. Все на колхозном уровне. Про ДНК никто не знает. Упиваются СССРом да косплеят в средневековых шмотках. Даже стыдно.

— За последнее время я понял одну важную вещь. Уроки труда должны проходить под музыку Rammstein.
— А я намного раньше тебя понял, что уроки труда вообще не должны проходить.

У девочек, я помню, уроки труда назывались технологией. Казалось, они там какие-нибудь невероятно крутые штуки изобретают. Один раз попал к ним на урок: так они, как старухи, про подарки на оловянную свадьбу судачат да кривые бутерброды с колбасой жарят.

У мальчиков тоже было мало веселого. Фанеру пилили и болты нарезали — на это зачем-то аж два часа выделяли. Трудовик ко мне относился со снисхождением и сразу сказал, что у меня нет шансов устроиться на завод. Мне на фрезеровочном станке, по его словам, «руки оторвало б к ебени матери».

— Я придумал тебе новую фамилию — Безбрежный. Как тебе? Алексей Безбрежный! Могуче звучит. Такой фамилией можно дубы валить. Тебе нравится? Поменяешь себе фамилию на такую? Мне было бы очень приятно.

А он отвечает:

— Я подумаю.

Я объясняю:

— С такой фамилией нужно укутаться в шубу до пят, надеть богатую меховую шапку и отправиться на широкие гастроли, исполняя бурночувственные романсы, теребящие душу. Ты только представь, как это имя будет смотреться на афишах: «Только сегодня! Вечер русского романса. Исполняет Алексей Безбрежный. Единственный концерт». Какое раздолье, какая мощь! Надо срочно брать фамилию. Что тут думать!

А он:

— Нет, вот если бы ты поменял свою на Голый, и мы б дуэтом, тогда да. А так, ну не знаю… Сережа Голый и Алексей Безбрежный! С единственным и последним номером! Это да, а просто Алексей Безбрежный не прокатит.

— Сережа Голый — это уголовник какой-то. Я тебе такой образ цельный придумал, заглядение, а ты меня так унижаешь. Алексей Безбрежный — это сын Юлиана и ласковой медведицы, взрощенный на малине с молоком. Румяный, красивый, в белой рубахе. А Сережа Голый — это таракан какой-то с балалайкой. Прокуренный, лохматый, весь в татуировках. Теперь я понял, что ты меня на самом деле не любишь. Иначе бы ты никогда не предложил мне подобное. И потом мне кажется, ничего у тебя с Голым не выйдет. Слабый образ, никакой привлекательности.

— Мне кажется, один раз зрители придут совершенно точно.

— Вот я про это и говорю, что ты просто халтуру выдал. На Безбрежного, например, билеты до ноября раскуплены: Кострома, Иваново, Шуя, Южа, Кинешма!

Не взял фамилию, представляете.

— А я ей говорю: дура ты гормональная, вот ты кто!

— Подожди, а кто вообще пил холодный чай когда-нибудь?

— Я хотел написать, что Сыма Цянь и, вероятно, Будда, но засомневался. Да и к чему авторитеты. Я пью, и этого должно быть достаточно. Так и говори, если спросят: «А Сережа пьет холодный чай».

— Нет, когда я в следующий раз налью себе горяченького чая в чьем-либо присутствии, я мимоходом брошу: «А вот есть тут один, пьет холодным, представляете?»

— Вот тебя гости на смех и поднимут.

— Они скажут: «Да он с ума сошел!»

— А ты им раз — и чай в лицо! За такие-то слова. А потом закричи: «Сыма Цянь так пил!»

— Ты хотел бы быть птичкой?

— Пока дотуда долетишь, это ж сколько перышками махать надо.

Я бы конечно, улетел на юг вместе с птичками, но пока не выходит. Поэтому погулял по снегу, покатался с горки, перевернулся в сугроб, промочил штаны. Довольный. Пришел домой, засунул греть нос кошечке в пушистое брюшко.

— Они были бы не нужны. Переманивали бы сразу у урн.